Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Днем пришла просьба о рецензировании из Communications in Algebra

(совершенно левой какой-то статьи, не имеющей никакого отношения к тематикам моих работ). Весь день колебался -- послать ли обычную отповедь "не рецензирую для тех, кто меня не печатает" сразу, подождать ли пару недель, не отвечая ничего. И упоминать ли в отповеди, в издевательских целях, историю с ассоциативными октавами, или это постороннее-лишнее?

Теперь вдруг сообразил: я же, создавая полтора года назад аккаунт для подачи к ним в журнал моей статьи, отметил галочку "доступен как рецензент"! Я всегда так делаю, впервые подавая свою статью в какой-либо журнал (если там об этом спрашивают). Потому, наверное, мне и прислали просьбу рецензировать эту муру -- полуавтоматическая, небось, какая-нибудь рассылка. Что ж толку возмущаться, если я сам разрешил?

Пошел, залогинился и отжал галочку. Теперь я больше им не "доступен как рецензент". А в присланном е-мейле просто кликнул на линк decline, и еще раз на decline, и decline просьбе посоветовать других рецензентов, и дело с концом. Без всяких сложносочиненных отповедей. Заодно вспомнил и сходил в электронную систему другого еще журнала, отвергнувшего мою работу, и там тоже переключил radio button на "не обращаться". Надеюсь, на этом вопрос закрыт.

Надо завести привычку сразу идти логиниться и переключать эту опцию, когда приходит отказ из какого-либо журнала, ранее не публиковавшего моих работ.

"Future authoring program"

"You need to know where you are and where you're going. Random wandering will not move you forward. It will instead disappoint and frustrate you." -- https://www.facebook.com/watch/?v=729855267479765

Живо воображаю себе, как в студенческие годы я мог бы написать:

"Я буду десятилетиями искать и находить задачи, которые никто бы без меня не решил, определения, которые никто бы без меня не оценил, и потенциальные возможности построения математических теорий, которыми никто бы без меня не воспользовался. Отбиваясь от попыток вовлечь меня на подчиненных ролях в чужие проекты. Так я буду бОльшую часть жизни влачить маргинальное существование, зато польза от меня математике в долгосрочной перспективе будет максимизирована."

Ср.:

"- А Модест-то Мусоргский! Бог ты мой, а Модест-то Мусоргский! Вы знаете, как он писал свою бессмертную оперу "Хованщина"? Это смех и горе. Модест Мусоргский лежит в канаве с перепою, а мимо проходит Николай Римский-Корсаков, в смокинге и с бамбуковой тростью. Остановится Николай Римский-Корсаков, пощекочет Модеста своей тростью и говорит: "Вставай! Иди умойся и садись дописывать свою божественную оперу "Хованщина"!"
И вот они сидят - Николай Римский-Корсаков в креслах сидит, закинув ногу за ногу, с цилиндром на отлете. А напротив него - Модест Мусоргский, весь томный, весь небритый, - пригнувшись на лавочке, потеет и пишет ноты. Модест на лавочке похмелиться хочет: что ему ноты! А Николай Римский-Корсаков с цилиндром на отлете похмелиться не дает...
Но уж как только затворяется дверь за Римским-Корсаковым - бросает Модест свою бессмертную оперу "Хованщина" - и бух в канаву. А потом встанет и опять похмеляться, и опять - бух!.."

(no subject)

В одних садах цветет миндаль, в других метет метель.
В одних краях еще февраль, в других уже апрель.
Проходит время, вечный счет, год за год, век за век,
Во всем - его неспешный ход, его кромешный бег.

В году на радость и печаль по двадцать пять недель.
Мне двадцать пять недель - февраль, и двадцать пять - апрель.
По двадцать пять недель в туман уходит счет векам.
Летит мой звонкий балаган куда-то к облакам.

Летит и в холод, и в жару, и в гром, и в тишину.
А я не знаю, как живу, не знаю, чем живу.
Не понимаю, как творю, не знаю, что творю.
Я только знаю, что горю и, видимо, сгорю.

В одних краях - рассветный хлад, в других - закатный чад.
В одних домах еще не спят, в других - уже не спят.
То здесь, то там гремит рояль, гудит виолончель.
И двадцать пять недель - февраль, и двадцать пять - апрель.

Вели мне, Боже, все стерпеть. Но сердцу не вели.
Оно хранит уже теперь все горести Земли.
И разорваться может враз, и разлететься врозь.
Оно уже теперь, сейчас - почти разорвалось.

Мой долгий путь, мой дальний дом! Великая река -
Моя дорога! И кругом - одни лишь облака.
Такая мгла, такая даль, такая карусель...
И двадцать пять недель - февраль, и двадцать пять - апрель.

И сквозь томительный дурман, по зыбким берегам
Летит мой звонкий балаган куда-то к облакам.

Последняя песня

За чужую печаль и за чье-то незваное детство
Нам воздастся огнем и мечом, и позором вранья.
Возвращается боль, потому что ей некуда деться,
Возвращается вечером ветер на круги своя.

Мы со сцены ушли, но еще продолжается действо.
Наши роли суфлер дочитает, ухмылку тая.
Возвращается вечером ветер на круги своя,
Возвращается боль, потому что ей некуда деться.

Мы проспали беду, промотали чужое наследство.
Жизнь подходит к концу - и опять начинается детство,
Пахнет мокрой травой и махорочным дымом жилья.
Продолжается действо без нас, продолжается действо,
Возвращается боль, потому что ей некуда деться,
Возвращается вечером ветер на круги своя.

https://www.youtube.com/watch?v=iqFLpX7OeRY

Щербаков

Когда надежды поют, как трубы,
их зов дурманит, как сладкий дым.
Они предельны, они сугубы,
и так несложно поверить им.
И вот - дорога, и вот - стоянка,
вокзал и площадь - в цветах, в цветах.
Восток дымится. Прощай, славянка!
Трубач смеётся, шинель в крестах.

Воспитан славой, к смертям причастен,
попробуй вспомни, ловя цветы,
какому зову ты был подвластен,
какому слову поверил ты...
Броня надёжна, тверда осанка,
припев беспечен: всё «ай» да «эй»...
А трубы просят: не плачь, славянка!
Но как, скажите, не плакать ей?

Пройдёт полвека. Другие губы
обнимут страстно мундштук другой.
И вновь надежды поют, как трубы.
Поди попробуй, поспорь с трубой.
А век не кончен, поход не начат.
Вокзал и площадь - в цветах, в цветах.
Трубач смеётся, славянка плачет.
Восток дымится. Земля в крестах.

http://blackalpinist.com/scherbakov/htmtexts/1987/proschan.html
https://www.youtube.com/watch?v=FM7YQ0mZ028
https://www.youtube.com/watch?v=jr1b0IJzKks

Нос вытащишь, хвост увязнет

В чем было преимущество моей прежней манеры работы, при которой текст пишется через 10-15 лет после того, как было придумано его основное содержание? В том, что за это время технические аспекты отшлифовываются. Терминология, естественный уровень общности, детали доказательств и т.д.

А в чем недостаток? Да в том, что помереть же за столько лет можно! И тогда идеи мои гениальные ни в каком виде никогда не увидят света! Получится, что унес я их с собой в могилу. А это жалко.

И потом -- ведь у меня теперь есть соавторы! Читатели! Что ж им, по десять лет ждать, что ли, пока я усядусь за письменный стол?

Не говоря о том, что когда все время собираешься в обозримой перспективе помереть от финансового банкротства ввиду исчерпания источников средств к существованию -- то, в общем, как-то оно само собой приходит, что лучше все-таки чего-то там на Архив вывешивать. Образуются от этого источники средств к существованию или не образуются, но, по крайней мере, как говорится, помирать, так с музыкой.

Но потом ведь проходит совсем немного времени! Буквально год, на худой конец, два! И оказывается, что все это можно обобщить! Улучшить! Усилить! Изложить умнее, объяснить понятнее, и т.д. А статья-то уже подана в печать! Рецензент ее читает! Или она уже принята к печати! Вышла из печати!

И что же мне теперь делать? Писать вторую такую же статью, только лучше? А потом и третью, да?

Шесть архивных препринтов за восемь месяцев

с марта по октябрь этого года. В прошлый раз такое было почти шесть лет назад (с конца июня 2010 по начало февраля 2011). Тогда это привело к кратковременной вспышке интереса к моей деятельности в Москве, сменившейся продолжительным периодом отторжения, закончившимся отъездом.

Что ж, будем надеяться, что в этот раз все выйдет лучше.

Впрочем, что уж там: совсем недавно было шесть архивных препринтов за девять месяцев (с конца декабря 2015 по середину сентября 2016). В сумме за 32 месяца, с марта 2015 по октябрь 2017 -- шестнадцать архивных препринтов. Суммарной длиной в 700 страниц. Семь из этих шестнадцати уже опубликованы в журналах.

Что ни говори, а ничего подобного нынешнему периоду в моей жизни еще не было. Лебединая песня? Заря новой эпохи?

Шарманщик

Мало ли чем представлялся и что означал
твой золотой с бубенцами костюм маскарадный -
в годы, когда италийский простор виноградный
звонкие дали тебе, чужаку, обещал...

Ведь не вышло, и музыка не помогла.
Небо поникло, померкло. Дорога размокла.
Даль отзвенела и, сделавшись близкою, смолкла -
и оказалась не сказкой, а тем, чем была.

Мало ли что под руками твоими поёт -
скрипка, гитара, волынка, шарманка, челеста...
Время глядит на тебя, как на ровное место,
будто бы вовсе не видит. Но в срок призовёт.

Ворожишь ли, в алмаз претворяя графит,
или чудишь, бубенцы пришивая к одежде, -
в срок призовёт тебя время; вот разве что прежде
даст оправдаться - и только потом умертвит.

Мало ли кто, повторяя канцону твою,
скажет, вздохнув, что «в Италии этаких нету»...
Самый крылатый напев, нагулявшись по свету,
так же стремится к забвенью, как ты к забытью.

Не вздохнуть невозможно, но верен ли вздох?
Право, шарманщиком меньше, шарманщиком больше...
Всё, кроме боли, умолкнет и скроется, боль же -
вечно была и останется вечно. Как Бог.

http://blackalpinist.com/scherbakov/htmtexts/1991/sharmans.html
https://www.youtube.com/watch?v=WpEycJfPtxs
http://pleer.net/en/tracks/32968439zjx