Category: здоровье

Category was added automatically. Read all entries about "здоровье".

Еще раз и еще раз призываю

людей доброй воли во всех странах мира сорвать все коронамотивированные ограничения, распространить инфекцию и принудить власти и публику прекратить панику.

Прошел примерно месяц карантинного безумия

Чисто с точки зрения работы если смотреть, у меня он получился похожим на отрезки времени, проведенные в Израиле в период кочевий, когда я жил постоянно в Хайфе, где вел довольно замкнутый образ жизни, а в Праге, Падуе и т.д. бывал наездами. В общем, я реализую и довожу до архивного обнародования идеи, почерпнутые из интенсивного общения в предшествующий период.

Бэклог малых дел почти весь разгрузился за месяц. Сейчас я дописываю раздел к корригендуму к статье про плоские эпиморфизмы колец счетного типа (которая вот-вот должна выйти из печати в Glasgow Math. Journ.) Такая уж, видать, у этой статьи судьба -- недодуманной она получилась. В вывешенном на Архиве корригендуме сейчас два раздела; в результате ноябрьско-декабрьской поездки в Падую, появилась необходимость написать третий.

Если так дальше пойдет, то уже совсем скоро можно будет вернуться к длинному тексту про относительную неоднородную кошулеву двойственность.

Каждый раз радуюсь

видя на улицах людей, нарушающих карантинные требования. Мне как иностранцу неудобно не соблюдать местные правила, но всем местным жителям, кто их игнорирует, моя горячая благодарность.

Конечно, пока что таких нарушителей немного -- но ведь и карантин недавно начался, усталость от него еще не накопилась. Лиха беда начало!

Вид этих смелых людей внушает робкую надежду, что вдали от посторонних глаз все эти требования игнорируются шире, больше, решительнее. Так что вирус все же распространится за ограниченное время, все им переболеют и успокоятся.

К сожалению, гораздо вероятнее, конечно, противоположный сценарий. При котором вирус может распространиться или не распространиться, но в обстановке разбушевавшейся паники все эти карантины по разнесчастному ОРВИ будут то ослабляться, то вновь усиливаться еще несколько лет или до конца моих дней.

Рецензионный бойкот

Почему я демонстративно отказываюсь рецензировать для журнала Икс, несправедливо, с моей точки зрения, отвергнувшего мою работу? Разрывая тем самым отношения с журналом Икс и обрекая себя на то, что мои работы никогда уже не будут в нем опубликованы?

Достаточно представить себе, в чем состояла бы логическая альтернатива. Допустим, я согласился бы рецензировать для журнала Икс, отвергнувшего мою работу. Тогда мне было бы трудно удержаться от того, чтобы послать в журнал Икс какую-нибудь другую мою работу, которая была бы, насколько можно предположить, тоже отвергнута. Таким образом, я оказался бы в нелепом, унизительном положении человека, которого журнал Икс эксплуатирует как рецензента, отказывая ему в признании как автору.

Нелепость и унизительность этого положения становились бы для меня важным источником дискомфорта и стимулом добиваться того, чтобы журнал Икс все-таки опубликовал меня, а лучше, так и несколько раз. Таким образом, вместо того, чтобы заниматься математикой в соответствии со своими собственными интересами и вкусами, я оказался бы постепенно втянут в соревнование с редакционными стандартами журнала Икс, в чем бы они ни состояли. В сущности, это значило бы поставить мои отношения с математикой в подчиненное положение к стандартам престижных изданий.

Отказавшись же от этой альтернативы и разорвав отношения с журналом Икс, я могу спокойно писать одну за другой статьи, явно непубликабельные не только в журнале Икс, но и во вдвое менее престижном журнале Икс пополам равно Игрек. При этом я уверен, что мои малопубликабельные статьи намного лучше доброй половины работ, выходящих из печати в престижном Иксе. Последний факт, между тем, сам по себе дисквалифицирует меня от рецензирования для Икса -- ибо что это за рецензент такой, чьи представления о качестве работ кардинально расходятся с представлениями редакции?

Одновременно я оберегаю себя от вторжения чуждой эстетики, в смысле потока работ, рассматриваемых в престижном журнале Икс или публикуемых в нем. "Как можно! слог его здесь ставят в образец!" -- как говорится.

Значит ли это, что мною движет ненависть к журналу Икс, жажда мести за отвергнутую работу, за отказ в признании и т.д.? Да и нет. Разумеется, я нисколько не огорчусь, если журнал Икс отвергнет еще больше хороших работ, напечатает еще больше плохих, растеряет свою репутацию, разорится, закроется и перестанет издаваться, и т.д. Но на самом деле, мне это совершенно безразлично. Я просто не хочу, чтобы жизнедеятельность престижного журнала Икс мешала мне жить, вот и все.

Это не говоря о том, что я просто люблю математику и сомневаюсь, что жизнедеятельность престижного журнала Икс идет ей на пользу. Последняя проблема не обязательно привязана к тому, отверг или опубликовал тот или иной журнал ту или иную мою работу, в смысле, лично мою -- но мне нужно организовать мою журнальную политику каким-то образом, и ответный бойкот выглядит наиболее подходящим решением.

Михаил Литвак об умирании от рака

Из книги "Похождения Вечного Принца". Идет монолог Вечного Принца (его длинное письмо к М.Л.) с комментариями М.Л.:

"В начале 1996 года у нас на кафедре случилось несколько несчастий. Тяжело заболел Артист. Это было злокачественное заболевание. Ему об этом не сказали, поэтому он не давал согласие на оперативное лечение. А когда сказали, то делать операцию уже было поздно. Зато он дал согласие на химеотерапию. Его состояние настолько улучшилось, что он поехал с нами летом на море, был на жаре и даже ходил в парную, чего уж никак делать было нельзя. Более того, мы с ним вместе стали писать монографию, где его роль была первой. Я там писал всего одну главу. Вот бы он так всегда трудился. Оставил бы большой след в психиатрии. Ведь он был очень талантлив, если не гениален.

<...>

Летом 1996 года за рубежом скоропостижно скончался Оптимист. Кандидатом на его место был Зевс. Как похороны Оптимиста, так и назначение Зевса заведующим кафедрой затянулось. Похороны затягивалось из-за того, что смерть была скоропостижной, и по законам страны, где он умер, похороны возможны только после окончания следствия. А оно тянулось месяца два. Назначение Зевса затягивалось из-за откровенного нежелания руководства института делать его заведующим кафедрой в силу открытой конфликтности его натуры. В конце концов, заведующим кафедрой он стал. Сплетники доложили, что это было при поддержке верхов.

<...>

К сожалению, у Артиста в начале 1997 года появились метастазы в позвонках. И опять ему не сказали правды, а объяснили это пневмонией и радикулитом. И он опять не дал согласие на специфическое лечение. Больно было смотреть на его муки, но меня к лечению не привлекали и к моему мнению не прислушивались, да и не спрашивали. Затем ему сказали, что у него метастазы. Тогда он дал согласие на повторную химиотерапию. Вновь настудило улучшение. Лечение дало эффект, боли исчезли, но позвонки рассосались, и он стал лежачим больным. Лежал он у нас в клинике. Чувствовал себя хорошо. Мы его проведывали ежедневно. И вообще многие его проведывали ежедневно, приносили всякие передачи и почти не разговаривали о делах. А вот я говорил с ним о делах и поедал эти угощения.

Комментарий:

Как вести себя, когда рядом с вами неизлечимый больной

Я думаю, что Вечный Принц вел себя более грамотно, чем остальные его друзья. Я обратил внимание, что неизлечимый больной является очень желанным объектом, на котором можно выразить свою гуманность, преданность, любовь и еще большое количество положительных чувств, которые удовлетворяют чувство собственной значительности.

Пришел, проведал человека, сунул ему передачу на энное количество рублей (бананы, апельсины, соки и пр.), подбодрил стандартными словами, что все обойдется (когда сам великолепно знаешь, что не обойдется!), и уходишь довольный собой с чувством выполненного долга и стараешься какой-то деятельностью заглушить черный осадок этого посещения. Сам больной при этом чувствует себя отвратительно. От вида здоровых людей самочувствие его еще более ухудшается. После ухода посетителей возникает тоска. А если бы не посещали, то было бы чувство злости, которое больше мобилизует силы, чем тоска.

В общем, не умеет у нас народ правильно вести себя с хроническими, тяжелыми больными. Особенно тяжело от этого неумения близким, которые действительно любят больного, а больной их. Здесь идет двойной обман. Больного родственники обманывают, не говорят, что у него неизлечимое заболевание. Вскоре больной начинает понимать, что его обманывают. Как-то считается, что в присутствии неизлечимого больного нужно все время сохранять постный вид. Но все время постный вид сохранять невозможно. Бывают моменты радости, улыбки, смех, и вот в это время входит неожиданно сам больной. Внезапно смех замолкает, все надевают на себя скорбную мину. И больной понимает, что от него скрывают истинный диагноз. Но он любит своих близких. Он хочет им добра и делает вид, что верит им, что у него легкое заболевание.

Хочу вас спросить, дорогой мой читатель, чем отличается раковый больной от нас, здоровых. Он отличается тем, что он знает примерно дату своей смерти, а мы не знаем. Кстати, Оптимист, уезжая на карнавал, знал, что Артист умрет. Но ведь умер он раньше Артиста. Так, как следует общаться с онкологическим больным? Да так же, как со здоровым, но с небольшими поправками. То есть продолжать сотрудничать. Да тело его уже не может кое-что делать, но ведь мозги в порядке.

Вот Вечный Принц и заставлял его работать над монографией. А когда съедал его передачи, он тоже оказывал ему благо. Ведь в это время Артист был радушным хозяином. Он всегда угощал своих близких. И здесь он вел себя, как здоровый человек, и делал здоровое дело. Более того, я знаю, что иногда Вечный Принц жаловался и рассказывал о своих бедах. А когда Артист помогал хотя бы советами Вечному Принцу, то он в это время чувствовал себя лучше.

В общем, дорогие читатели, не выключайте на 100% из активной жизни тех, кто тяжело и безнадежно болен. Вы скрасите их последние дни, а может быть, и продлите им жизнь, наполнив ее глубоким смыслом.

У меня есть небольшой, но успешный опыт общения с раковыми больными, хотя он не носит характера статистической достоверности. Поэтому я не решаюсь его опубликовать. Пусть немногим, но в моей практике такой психологический подход продлил жизнь на несколько лет. А некоторые живут и до сих пор, хотя оперировали их по поводу рака лет 15 назад.

Впрочем, об одном все-таки расскажу. Это был врач, которого оперировали по поводу рака щитовидной железы. Он боялся рецидивов. Я его не успокаивал. Я предложил ему наладить довольно напряженные отношения с женой и двумя сыновьями. Он в качестве пациента прошел полный курс лечения в клинике и одновременно посещал наш 1,5-месячный психотерапевтический цикл. В заключительном слове он сказал, что доволен, что заболел раком щитовидной железы, что позволило ему наладить отношения в семье и разобраться в жизни. Сказал, что знает, что осталось ему мало жить, но это и есть настоящая жизнь. Так ведь до сих пор живет.

Дорогие онкологи, я не хочу отбивать у вас ваши лавры. Конечно, если бы вы плохо оперировали, то возник бы рецидив. А вот то, что не возникло раковой опухоли у него в другом месте, есть доля и наша.

[Конец комментария.]

<...>

Шло редактирование нашей монографии. Я торопил Артиста с редактированием. Это он мог делать и лежа. Редактирование моих книг шло успешно. Но мои книги выпускало издательство за свой счет. Нашу общую монографию мы выпускали за свои деньги. У Артиста их не было. Вкладывали их я и еще один соавтор. Когда он закончил редактирование, то был поражен, как быстро был сделан сигнальный экземпляр.

Начался отпускной период. Артист в это время лежал дома, чувствовал себя хорошо. Жена говорила, что это был здоровый человек во всем, только ходить не мог. Но в конце августа 1997 года опять объявились метастазы и все прелести, которые бывают у больного с разрушенными поясничными позвонками и нарушенными тазовыми функциями. Опять он был помещен в клинику, где сносное его существование поддерживалось наркотиками. Вышли четыре мои книги и одна наша общая. Мы понимали, что он может умереть в любой момент, и хотели, чтобы он увидел свою книгу.

Я торопил издателей и типографию, объяснил, в чем суть ситуации. Они пошли нам навстречу. Первые 20 экземпляров должны были доставить утром 15 ноября. Зевс, подняв скандал, добился, что их привезли 14-го вечером. Потом на меня косо смотрели люди, которые сделали мне одолжение в ускоренном выпуске книг. Но на кафедре все с восхищением отозвались об энергии Зевса. 15-го тоже не было бы поздно. Итак, книга была доставлена. Я запомнил, с каким вдохновением и волнением он рассматривал свою первую книгу, вышедшую в твердом переплете. Он откровенно радовался. Эта радость продолжалась несколько дней. Он раздаривал книгу своим друзьям. Гонорар, который он получил книгами, быстро превратился в деньги, которые он с гордостью передал жене. Нет, чудес не произошло. Он потихоньку уходил от нас. Наконец, с моей стратегией согласились, и некоторые конференции, которые были посвящены методическим педагогическим вопросам, мы проводили в его палате. Он давал очень ценные советы. Клиницистом он был великолепным.

Вышли и мои четыре книги. Артисту я об этом не сказал, да он и не интересовался. <...>"

http://padaread.com/?book=61114&pg=174

В мире торжествующего конформизма и цинизма

быть "сумасшедшим" -- прекрасная ниша и очень эффективная, при правильном употреблении, стратегия.

Она основана на фундаментальном принципе, столь доходчивом и действенном по отношению ко всем циникам и конформистам. "Вы можете думать и говорить обо мне все, что вам вздумается, но сделать со мной вы ничего не можете. Я буду стоять на своем, создавая вам проблемы, до тех пор, пока вы не пойдете на попятную и не начнете принимать мои условия."

Это трудно и больно, но это работает.

Единственно эффективная контрстратагема против этой стратагемы -- относиться с уважением к несумасшедшим (или пока еще/теперь уже не сумасшедшим) -- недоступна конформистам и циникам, не умеющим уважать ни себя, ни других людей.

Честертон

В наши дни к лежанию в постели относятся лицемерно и неправильно. Много сейчас симптомов упадка, но один опасней всего: мы носимся с мелочами поведения и забываем об основах нравственности, о вечных узах и правилах трагической морали человека. Нынешнее укрепление третьестепенных запретов еще хуже, чем ослабление запретов первостепенных. Упрек в плохом вкусе гораздо страшнее теперь, чем упрек в распутстве.

Чистоплотность уже не идет вслед за праведностью; чистоплотность — важней всего, а праведность не в моде. Драматург может нападать на брак, пока не затронет светских приличий; и я встречал пессимистов, которые возмущаются пивом, но не возражают против синильной кислоты.

Особенно остро это проявляется в нашей нынешней тяге к «полезному образу жизни». Вставать рано — частное дело; теперь же считают, что это едва ли не основа нравственности. Да, рано встать — удобно и разумно, но ни в малой мере не праведно, как не грешно лежать в постели. Скупцы встают на рассвете; воры, если верить слухам, встают ночью.

Нам грозит большая опасность: механизм поведения работает все четче, дух слабеет. На самом деле мелкие, будничные действия могут быть свободными, гибкими, творческими, а вот принципы, идеалы — твердыми и неизменными. Теперь все не так; наши взгляды то и дело меняются, завтрак — неизменен. Я бы предпочел, чтобы у нас были твердые взгляды, а завтракать можно где угодно — в саду, на крыше, на дереве...

Мы угрожающе много толкуем о манерах; а это значит, что мы превозносим добродетели непрочные, условные и забываем о других, которые не введет и не отменит никакая мода, — о добродетелях безумных и прекрасных, об острой жалости, о вдохновенной простоте. Если вдруг понадобятся они, где мы возьмем их?

Привычка поможет, если нужно, вставать в пять часов утра. Но нельзя привыкнуть к тому, чтобы тебя сжигали за убеждения; первая попытка чаще всего оказывается последней. Обратим чуть больше внимания на то, готовы ли мы к неожиданной доблести. Может быть, когда я встану, я сделаю что-то немыслимо, безрассудно хорошее.

Однако я должен предостеречь новичков, изучающих славное искусство лежания в постели. Те, кто может работать лежа (как журналисты), и те, кто не может (как, скажем, китобои), не должны этим злоупотреблять. Но сейчас я говорю не о том. Я хочу предостеречь от другого: лежите в постели без всяких причин и оснований. Надеюсь, вы понимаете, что я говорю не о больных.

Лежа в постели, здоровый не ищет оправдания — тогда он и встанет здоровым. Если же у него найдется мелкая, разумная причина, он встанет ипохондриком.

http://www.chesterton.ru/essays/0026.html

Вы думаете, я просто так все это пишу?

Вовсе нет. А что это я делаю? А это я осуществляю интеграцию образа себя в ваших глазах, читатели этих строк. А то некоторые говорят, что я так обычно как будто один человек, а иной раз "сойду с ума", так и оказываюсь совершенно другим человеком, и ничуть не похожим. А вот вам теперь оба этих человека в одном флаконе, и делайте со мной, что хотите.

На другую тему

Я просто очень упрямый, и склонен верить, что я прав по существу. Поскольку привык размышлять о том, что правильно по существу, а не о том, как бы кому-то там угодить. При этом я хорошо вижу, что разговор по существу со многими, слишком многими собеседниками не имеет смысла. Потому что их интересует не что правильно по существу, а что-то другое. Поэтому у меня на все вопросы один ответ: вернемся к этому через десять лет. Неважно, кто там доживет или не доживет. Я, например, вряд ли надеюсь дожить, но это совершенно неважно. На том свете тоже можно это обсудить, даже еще лучше. А если десяти лет не хватит, я готов подождать и двадцать.

Журнальная политика

Наверное, в идеале следовало бы писать научные работы двух категорий. Работы первой категории можно не публиковать в рецензируемых изданиях вообще, достаточно, чтобы они были доступны на Архиве. Их будут читать те, кому интересно, что в них написано.

Работы второй категории должны публиковаться в таких изданиях, репутация которых подтверждала бы их осмысленность и предположительную с высокой вероятностью корректность. Не важность и значимость, а просто корректность. Потому что важность и значимость у них самих на лбу написана. Читать же их придется многим, просто в силу того, что мимо не проехать, не обойти.

Условно говоря: серия архивных препринтов "Контрагерентные копучки - 1, 2, 3, 4, 5". По 200 страниц в каждом. И потом итог: "Доказательство гипотезы Римана". 100 страниц, подано в Journal of Number Theory.

Только не совсем, как про Мочизуки рассказывают, а чтоб все это действительно можно было читать и учиться. В общем, на некую дельту педагогичнее.

А Advances, Annalen, Crelle, Documenta и прочий Duke продолжать бойкотировать. За то, что они отвергали те мои работы, которые не попадали в две вышеописанные категории. А нуждались, действительно, во внешнем подтверждении значимости, чтобы быть замеченными. Или тогда казалось, что нуждались.

P.S.

Q.: - А почему ты такой злой? Разве ты не понимаешь разницы между нормальными учеными и непризнанными гениями типа того, в роли кого ты пытаешься выступать?

A.: - Я понимаю разницу. Но когда мне предлагают выбор между проглотить свое достоинство или умереть с голоду, я предпочитаю приготовить что-нибудь такое, что застрянет в глотке у предлагающего. При любых различиях между нормальными учеными, признанными гениями, непризнанными гениями и прочими категориями, социум, из них всех состоящий, может быть здоровым или больным. Нынешний -- больной, и жить так нельзя. Будем лечить.