Все же это болезненный какой-то паттерн в математике начинающегося века с загадочными гротендикообразными гениями разного уровня (Дуров, Лурье, Мочизуки, я где-то там тоже) и бессмысленной толпой посредственностей, возводящих их на пьедесталы и эшафоты в меру своего сомнительного разумения. Список мог бы по праву открывать Воеводский, но, кажется, ему выпала удача избежать попадания в болезненный паттерн просто по времени, успев проскочить в эпоху, когда к таким вещам относились еще более-менее по-деловому, и, что называется, "в рабочем порядке". Впрочем, он может еще наверстать упущенное со своими психоделическими откровениями, провоцирующими предсказуемую реакцию профанов. Напрашивается еще имя Перельмана, который, не будучи гротендикообразен, оказался жертвой совсем уж идиотской толпы журналистов и телезрителей, и огреб своих пьедесталов и эшафотов в совершенно уже диких количествах. (Персонажи типа Концевича или Тао проходят по другой категории.) Дуров, которому повезло сразу получить работу в ПОМИ, сделал тонкий ход, практически перестав публиковаться; в результате шумиха вокруг его имени поутихла. Лурье достались равно бессмысленные пьедесталы от относительно широкого круга "потребителей" и эшафоты от узкого кружка "конкурентов"; ни то, ни другое не основано, по-моему, ни на тени понимания. Что достанется Мочизуки, мы будем иметь сейчас сомнительное удовольствие наблюдать. ... Собственно, проблема, как водится, не в героях, а в хоре. Грустно наблюдать трансформацию тех, кого раньше называли "признанными специалистами" или "сообществом экспертов", в коллективного персонажа стихотворения, название которого вынесено в заголовок. Поляризация вынуждает людей занимать стороны, и желающих оказаться в ряду терзаемых героев в этой ситуации будет становиться все больше. Конечно, эпизоды в подобном духе в истории математики бывали всегда. В складывающейся сейчас обстановке пугает какая-то регулярность, систематический характер происходящего.