Июль 1998 -- 5
Первое отличие американской психушки от русской, которое бросается в глаза (ко времени описываемых событий я уже имел опыт общения с русской психушкой, куда добровольно явился летом 1997) -- это что русская психушка битком набита пациентами, а американская -- персоналом.
В заведении, где я оказался, меня посадили в отдельную комнату, где со мной постоянно сидели привезший меня полицейский (который позже отбыл обратно) и охранник от заведения. Другие люди -- врачи, медсестры, социальные работники и черта в ступе -- все время заходили и выходили. Это было, видимо, что-то вроде приемного отделения.
Я сидел на чем-то вроде кушетки психоаналитика, в удобном полулежачем положении. Будучи возбужден после пережитого шока, я имел настроение поговорить. Как водится в таких случаях, у меня была идея, что неизвестно, долго ли я еще проживу, и хорошо бы передать во внешний мир максимум информации и соображений о случившемся, а через кого -- ну уж, кто подвернется. Через комнату, где я сидел, тек народ, а я все говорил, говорил, говорил. А они записывали.
Не уверен, что от этого была польза психиатрической науке, зато приключилось вот что. Среди прочего, я заявил про инициировавшего мой арест полицейского что-то вроде such policemen are supposed to be shot, not argued with. В полицейский отчет о моем аресте вошел абзац про то, что я якобы угрожал убить полицейского, который меня арестовывал.
Ближе к вечеру меня отвезли на лифте на этаж-другой повыше и отвели в палату.
В заведении, где я оказался, меня посадили в отдельную комнату, где со мной постоянно сидели привезший меня полицейский (который позже отбыл обратно) и охранник от заведения. Другие люди -- врачи, медсестры, социальные работники и черта в ступе -- все время заходили и выходили. Это было, видимо, что-то вроде приемного отделения.
Я сидел на чем-то вроде кушетки психоаналитика, в удобном полулежачем положении. Будучи возбужден после пережитого шока, я имел настроение поговорить. Как водится в таких случаях, у меня была идея, что неизвестно, долго ли я еще проживу, и хорошо бы передать во внешний мир максимум информации и соображений о случившемся, а через кого -- ну уж, кто подвернется. Через комнату, где я сидел, тек народ, а я все говорил, говорил, говорил. А они записывали.
Не уверен, что от этого была польза психиатрической науке, зато приключилось вот что. Среди прочего, я заявил про инициировавшего мой арест полицейского что-то вроде such policemen are supposed to be shot, not argued with. В полицейский отчет о моем аресте вошел абзац про то, что я якобы угрожал убить полицейского, который меня арестовывал.
Ближе к вечеру меня отвезли на лифте на этаж-другой повыше и отвели в палату.