Как обычно бывает с гениальными революционерами, Гротендик оставил нам (в смысле, позднейшим математикам) в наследство не только современную математику как мы ее знаем, но и некую психологическую травму впридачу. Одно уже ощущение разницы масштабов дарований достаточно неуютно; а тут еще и особый гротендиковский стиль работы, который равно невозможно ни повторить, ни проигнорировать. Разные люди живут с этой ситуацией по-разному. "Истеблишмент" во всех смыслах этого слова выбрал путь отталкивания: сейчас, может быть, больше, чем когда-либо, лавры достаются сделавшим последний шаг в решениях точно поставленных открытых проблем, а не создателям теорий и открывателям миров. Характерным недавним исключением является Дж.Лурье с его гарвардской профессорской позицией. Гонители Лурье утверждают, что в его работах нет ничего нового; горячие головы видят в нем второго Гротендика. Разумная промежуточная позиция могла бы состоять, я думаю, примерно в том, что многочисленное старое может быть гораздо полезнее в том виде, в каком оно представлено у Лурье, чем в работах предшествующих авторов, где оно якобы тоже содержится. Трудно сказать, до какой степени слава Лурье является признаком перемен в общем духе эпохи, но нельзя не отметить, что он являет собой пример необычайно удачной попытки "подражать стилю Гротендика" -- удачной не в смысле славы и карьеры, и не в том смысле, чтобы его достижения были сопоставимы с гротендиковскими, а в простейшем смысле удачности по сравнению с другими попытками, которые я имею возможность наблюдать. Кто бы и что бы ни говорил, например, про "результаты, которые можно сформулировать и нельзя доказать без помощи новой техники" и прочее, адекватный наблюдатель должен признать, что Лурье, во всяком случае, сделал что-то. Написал энное количество страниц не лишенного содержания и потенциальной пользы математического текста, например. Другие подражатели Гротендика, которых я вокруг вижу, производят впечатление имеющих хорошие шансы не сделать решительно ничего. Общее впечатление такое, что, сам по себе неприятный, феномен гонения на новоявленных гротендиков закономерен в свете того, что эти новоявленные гротендики из себя представляют. Граждане, насколько я могу видеть, не понимают, что математическая теория не состоит из одних определений; что поиск определений, в наибольшей степени удовлетворяющих их взыскательным эстетическим критериям, сам по себе не гарантирует, что с выбранными таким образом определениями можно будет хоть как-нибудь работать. Что не состоит математическая теория и из одних только конкретных задач, которые хотелось бы решить, плюс смутных идеологем, якобы указывающих возможные пути решения; что должно быть что-то посередине, соединяющее одно с другим. И так далее. Или, если они все это понимают, то это не отражается доступным моему взгляду образом в их словах и действиях. Думаю, что если пытаться указать на наиболее удачный вариант, то мои симпатии лежат прежде всего на стороне Воеводского с его известной максимой "пока вы рассуждаете по аналогии, вы не создаете ничего нового". Володя, действительно, сделал что-то новое, да; и если его стиль работы и не является наилучшим образом приближающим гротендиковский из всего, что мы можем видеть вокруг себя, то зато к гротендиковским в наибольшей степени приближаются его достижения.