http://ivanov-petrov.livejournal.com/1327718.html Ну, это кого как. Меня, например, никто ничему такому сознательно не учил. Вернее было бы сказать, что меня учили строго противоположному. Просто мир вокруг оказался так устроен, что жить в нем нельзя. В нем можно вкусно покушать, это да. Лично я почти никогда не отказывался. Это меня надо уже довести до последней крайности, чтобы я отказался покушать. Впрочем, самой вкусной едой в моей жизни меня кормили в заведении, где я отказывался как раз. Там, видимо, ощущалась эта последняя крайность. Потом было судебное слушание, и меня выпустили оттуда. Но я не об этом. Потом еще оказалось, что здесь можно доказывать теоремы. Еще лет через 15 -- что можно писать про это статьи и книги. Можно учиться, можно учить. Этому есть свои пределы, разумеется. У старшего коллеги можно учиться математике, но он не обязательно возьмется защищать тебя от агрессивного приставания в транспорте в его присутствии. Окажись я на его месте, а кто-то другой на моем, я, может быть, иной раз, даже взялся бы, но уверен, что у меня бы очень плохо получилось. В годы моей юности и юношеского максимализма, это сознание своей неспособности защитить кого-либо от чего бы то ни было было субъективно важной причиной, по которой я отказался брать на себя более серьезные варианты педагогической нагрузки. Почему-то то же самое осознание не помешало мне обзавестись ребенком. То ли я (правильно) предвидел, что мой ребенок не обязательно будет похож на меня до такой степени, какую я по умолчанию предполагаю в близких коллегах. То ли обязанность защищать ребенка как-то не вполне сознательно не воспринималась, как такая уж обязательная (меня, по моим ощущениям, родители не особенно защищали, ну и я на худой конец могу не защищать). То ли я просто стал старше. Дело сводится к тому, что если я до сих пор не жалел, что появился на свет, то ребенок мой, даст Бог, об этом жалеть не будет. Жалеть, что дожил до возраста X и событий Y, в то время как лучше было остановиться на возрасте X' и событиях Y' -- другое дело. Без этого, конечно, (так называемая) жизнь не обходится. В остальном же... ну да, жить я не умею и не стремлюсь. Вокруг враждебный мир, где люди самоутверждаются, топча других. Ничего, кроме бесконечной и безнадежной борьбы за то, чтобы не оказаться ни растленным этим миром, ни раздавленным, меня впереди не ждет. Это, и, с другой стороны, теоремы. Когда 57-школьники собираются большой компанией и ими овладевает романтическое настроение, они, как известно, поют "а будет смерть, поруганье, и ветром развеянный прах". Еврейские интеллигенты, идентифицирующие себя не с русскими аристократами как таковыми даже, и не с обреченностью их, а с той твердостью, с которой они, предположительно, встречают эту обреченность.